Logo  

© 2008—2020 «Nativitas.RU»

12plus

Патриархия.RU

Санкт-Петербургский церковный вестник

Радио Санкт-Петербургской митрополии «Град петров»

DoxoLogia—СлавоСловиЕ

Лига ВРЕМЯ

Храм Рождества Пресвятой Богородицы(при Санктпетербургской государственной консерватории
имени Николая Андреевича Римского-Корсакова)

Тэффи

О единстве любви

(Из беседы в «Зелёной Лампе»1)

О любви говорить трудно. Точности изложения мысли в особенности мешает путаная терминология. Слишком многое называем мы любовью.

Её именем называем мы и поэтический экстаз Петрарки, и супружеские отношения четы Собакевичей, и содомические развлечения барона Шарлюса, рассказанные нам Марселем Прустом, и скорбную лирику Вертера, и горькие радости мазохистов и всего Содома, и всей Гоморры, и всех патологических типов Крафта–Эбинга2.

И вот, чтобы была понятна моя мысль, из всего этого хаоса я беру одно: любовь–горение, Соломонов пламень Господень, солнечное зерно, луч, радиус от твари к Создателю.

И это «одно», эту любовь, мы можем, если пожелаем, найти на ступенях всей огромной лестницы, от лесного зверя до Господня ангела.

Определить это зерно, о котором я говорю, — трудно. Объясню примером: нам известны главнейшие элементы любви: нежность, жалость, восторг, влечение физическое. Может быть, и ещё многое. И вот — сплошь и рядом в отношении нашем к кому–либо все эти элементы налицо, но любви нет. Это — как искусственная минеральная вода: в ней буквально все элементы натуральной, но действия натуральной она не производит. Потому что нет в ней той странной непознанной и непознаваемой силы, которую естественники, пока что, называют радиоактивностью.

Вот эта непознаваемая сила и есть то зерно, из которого может вырасти вечное и великое солнце — любовь. И зерно это может зародиться везде. И в Содоме, и в Гоморре, и в кроткой душе созерцателя и подвижника. Разве мы не знаем, как греховная однополая страсть вдохновляла бессмертных поэтов и философов, а законнейшие и нормальнейшие супружеские отношения четы Собакевичей — смерть и тлен.

Владимир Соловьёв в своей книге о смысле любви3 говорит:

“Внешнее соединение, житейское и в особенности физиологическое, не имеет определённого отношения к любви. Оно бывает без любви, и любовь бывает без него... Всякий внешний акт или факт сам по себе есть ничто...”.

И ещё, в книге «Жизненная драма Платона»4 Владимир Соловьёв говорит:

“Не напрасно, не по наивному недоразумению с именем Платона соединяется представление о высокой и чистой, идеальной, одним словом — платонической любви. Из эротического ила, который, по–видимому, в роковую пору втянул, но не мог надолго затянуть его душу, Платон вырастил блестящий и чистый цветок своей эротической теории”.

Снег из тьмы. Над чёрной глыбой
Вознестися не могли бы
Лики роз твоих,
Если б в сумрачное лоно
Не впивался погружённый
Тёмный корень их.

Немецкий писатель Стефан Цвейг в своей книге о Достоевском пишет: “Достоевский понимал тёмные бездны духа. И недаром святой Алеша Карамазов — родной сын сладострастного развратника Федора Павловича”.

Любовь, зерно её, эмоциональную её сущность, мы можем найти в любой сфере и в любом окружении. И даже объект, на который она направлена, значения не имеет.

Мы знаем, что любовь слепа, что любящий никогда не видит любимого и наделяет его теми качествами, каких у него нет.

И как часто, действительно, встречаем мы глубокие и мудрые души, восторженно любящие существо, не превосходящее интеллектом человекообразную обезьяну.

Говорят:

— Что он в ней нашёл?

Ничего не нашёл. Всё сам дал.

— Почему же остановился именно на ней? Как это так вышло?

А вот как. Люди, пишущие стихи, хорошо поймут меня: бывает так, что запоёт в душе какая–нибудь поэтическая строчка, и напишется, благодаря ей, целое стихотворение, а потом, когда оно закончено, вот эта самая изначальная строчка вдруг окажется совершенно лишней, и её выбрасывают и заменяют новой. Так, какое–нибудь слово или движение может вдруг привлечь внимание, очаровать, а когда зародится и вырастет любовь — эти чары забудутся и, может быть, даже перестанут нравиться.

Объект любви до такой степени малую активную играет роль, что, по свидетельству Владимира Соловьёва, “особо сильная любовь большей частью бывает несчастной”. То есть одинокой.

В северной литературе известна так называемая гамсуновская любовь. Любящий почти не знает свою любимую и долгие, долгие годы не видит её. Может быть, даже давно и нет, этой Ингрид или Свангильды, которую когда–то мельком увидел он. И он любит. Без ярко определенного объекта.

Такова же была и вдохновлявшая на подвиги любовь рыцарская.

Когда–то интересуясь религиями Востока, натолкнулась я на легенду о царице Шаммурамат. Царица эта увидела Арея, царевича племени Урарту, и, очарованная им, послала воинов, чтобы взяли его в плен. Арей во время сражения был убит, и царице доставили только его труп. Несколько дней просидела царица над этим трупом и умерла от любви.

Во всех религиях Востока всякое прикосновение к мёртвому считается проклятым и непростимо–грешным. Но любовь Шаммурамат, этой грозной и властной царицы, убившей своего супруга, царя Пина, отнявшей царство от сына своего Ниниаса, любовь её была так прекрасна, что богиня Иштар обратила её в голубя, и с белой голубиной стаей улетела Шаммурамат к солнцу.

В голубя обратила её богиня, в священную птицу любви. Голубей приносили в жертву Афродите и в жертву Иштар, и Дух Божий христианской религии символизируется голубем.

Так прекрасна была её любовь к мёртвому, к нечеловеку.

А разве не хуже тихого трупа те живые объекты, наглые, грубые и глупые, которые оскорбляют любовь и тянут душу любящего назад, в тёмное лоно, в чёрную глыбу и не дают ей подняться?

Не все ли равно — кто является объектом любви. В «Пире» Платона есть слова, которые в углублённом смысле можно перевести: “Любящие священнее любимых, потому что в них Бог”.

Бог в том, кто любит. Для Бога нет любимых в любви — они только камень жертвенника. И чем выше человек на пути просветления, тем шире для него поле, пространство любви. Один из подвижников свидетельствует: “Когда я начинал молиться сердцем, всё представлялось мне в восхитительном виде: дерева, травы, птицы, и я понял, что называется «видением словес твари», и увидел способ, по коему можно разговаривать с творениями Божиими”.

Способ этот, как мы знаем, был известен многим из великих подвижников. К Серафиму Саровскому ходил в гости медведь, и святой разговаривал с ним, и медведь ему повиновался. Приходили к нему и волки, и лисицы, и зайцы, и даже приползали ящерицы, ужи и змеи. И подвижник разговаривал с ними и кормил их хлебом.

Франциск Ассизский5 тоже постиг “видение словес твари”. Кузнечик откликался на зов его и прыгал ему на руку. “Пой, брат мой, — говорил святой, — хвали Господа своим радостным криком”. Однажды принесли Франциску зайчика; зверек сейчас же спрятался на груди у святого и потом следовал за ним, шаг за шагом, как собака.

Звери любят, могут любить самой человеческой любовью, самоотверженной и жертвенной, той самой, которая, по слову апостола, “не ищет своего”6 , любовью иррациональной, потому что отдают своё, тогда как рациональный малый разум всегда говорит “возьми”.

Нас даже не удивляет — не правда ли — самопожертвование собаки. Я видела в зверинце моржиху, которая отдала своему моржу свой кусок рыбы, и когда он ел, она ревела от радости и кувыркалась в воде, изнемогая от восторга7.

“Яко вниду в последних моря, Ты тамо еси.”8

Ты — Бог. Любовь.

И не из–за кусочка хлеба приходил медведь к Серафиму. Уж если бы он был таким расчётливым, так сожрал бы самого отшельника — и делу конец.

Вильям Джеймс в своей «Experience religieuse9» рассказывает о величайшем мистике Якове Бёме, жившем в ХVI веке: однажды, когда ему было 25 лет, шёл он по полю и сел отдохнуть. И там, глядя на травы и растения, почувствовал он внутреннее озарение и познал мгновенно всю сущность этих трав и растений, их жизнь, их обычай — всё открылось ему в их ликах и в тайных знаках. “И в эти несколько мгновений, — говорил Яков Бёме, — я познал больше, чем если бы долгие годы учился в университете”.

Так души звериные и души растений открыты прозревшим. Владимир Соловьёв говорит о цветах: “Это есть безмолвно–преображённая и тихо поднявшаяся к небу земля. Материальное начало, возведённое на новую степень бытия, на степень земного существа, не успело ещё развить соответственной внутренней интенсивности, оно как бы замерло в общем чувстве своего просветления. Душа растений, как уже давно замечено, есть гремящая душа”10.

Так думает глубокий философ. И так же чувствует та корявая старушонка, которая с трудом ковыляет к окопчику, чтобы полить свою убогую гераньку, напоить эту малую тварь Божию.

Может быть, здесь кто–нибудь подумает о категориях любви. Что, может быть, очень уж не полна эта любовь, потому что бестелесна?

На это отвечу, что всякая любовь телесна. Мы обнимаем друга, нам радостно прикоснуться к руке уважаемого наставника, погладить головку ребёнка, морду лошади, нежные лепестки цветка. Всегда стремимся мы к какому–то телесному касанию с любимым. Даже книгу, которую любим, мы любовно поглаживаем. Слишком едины и неделимы два наших естества. Чрезвычайно модный сейчас немецкий ученый Фрейд нашел даже у грудного ребёнка сексуальное влечение к матери. Оставляю это на совести Фрейда.

Но заметьте, что зверь выражает свою любовь человеку тоже прикосновением: трется мордой, трогает лапой.

Франциск Ассизский называл своё тело “брат мой осёл”.

— Плохо я обращался с тобой, осёл мой! — говорил он умирая.

Но этого презренного осла своего вёл он за собой на самые высшие ступени своих духовных достижений — в области небесного экстаза. И вёл сознательно. Желал вознесения плоти, желал сливаться с Христом не только в ощущениях духовных, но и физических. Отдаваясь экстатической молитве, он не только не отрешался от тела, а, наоборот, стремился к земным ощущениям. И после такой молитвы на теле Франциска появлялись стигматы: раны на руках и ногах, как бы следы гвоздей, прибивших к кресту тело Христово.

Вильям Джеймс, изучавший жизнь и сочинения Святой Терезы, в своей книге «Многообразие религиозного опыта» говорит, что мистический восторг Терезы возбуждал физическую её природу. “Небесные радости, — говорит Святая Тереза, — пронизывают тело до мозга костей, тогда как земные наслаждения действуют только поверхностно”.

Вспомним ещё легенду о Святой Квинтилии, к которой Христос пришёл в виде жениха в золотой одежде, затканной розами. И когда уходил Христос, святая ухватилась за край одежды Его, и в руках её осталась роза, живое свидетельство её общения с Богом.

Всё это рассказываю я в подтверждение того, что почти до последних ступеней самой совершенной любви несёт с собой человек своё тело, и что каждая любовь, как и самоё живое существо, имеет два естества.

К познанию любви можно приложить знаменитую схему подвижника VI века Аввы Дорофея, схему, которая в свое время так поразила Льва Толстого, до тех пор больше интересовавшегося индусским подвижником Вивеканандой.

Авва Дорофей говорил: Вселенная — это круг. Центр круга, срединная точка его — Бог. От этого центра идут к окружности радиусы — это пути души. Чем ближе они друг к другу, тем ближе к Богу11.

И вот на том предпоследнем взлёте по радиусу любви, на котором витают в блаженном экстазе души праведников, — на этом взлёте близко друг другу всякая любовь. От того и видят праведники душу волка, и медведя, и цветка, и кузнечика. Каждую душу, где любовь. И общаются с нею. Там, в этой сфере, падают все перегородки. Туда тянутся и восходят по радиусам любви и восторженная монахиня со стигматами на руках, и тёмный содомский грешник, если душа его вдохновенно тосковала и плакала и слезами омыла одежды свои, тянется и старушонка с убогой геранькой, и брат святого Франциска зайчик, прильнувший к нему, и раб Божий одуванчик, и раба Божия фиалка — все по радиусам любви, многими путями к Единому, к центру, к Богу.

Есть в небесах блаженный сад у Бога,
Блаженный сад нездешней красоты.
И каждый день из своего чертога
Выходит Бог благословить цветы.
Минует всё — и злоба, и тревога
Земных страстей, заклятой суеты.
Но в небесах, в саду блаженном Бога,
Они взрастают в вечные цветы.
И чище лилий, ярче розы томной,
Цветёт один, бессмертен и высок,
Земной любви, поруганной и тёмной,
Благословенный, радостный цветок.
Примечания:

1 «Зеленая Лампа» — литературно–философское общество (1926—1940), созданное в Париже З. Н. Гиппиус и Д. С. Мережковским.

2 Барон Рихард фон Крафт–Эбинг (1840–1902) — австрийский и немецкий психиатр, сексолог, исследователь человеческой сексуальности, директор Фельдхофского приюта для умалишённых.

3 В. Соловьёв. Смысл любви.

4 В. С. Соловьёв. Жизненная драма Платона.

5 О нём см., напр.: Г. К. Честертон. Франциск Ассизский.

6 I Кор 13: 5.

7 См. рассказ Тэффи «Шарль и Лизетта».

8 Аще взыду на небо — Ты тамо еси, аще сниду во ад — тамо еси. Аще возму криле мои рано и вселюся в последних моря — и тамо бо рука Твоя наставит мя и удержит мя десница Твоя. (Пс 138: 8 10).

9 Религиозный опыт (франц.). Русск. пер.: У. Джеймс. Многообразие религиозного опыта. М., 1910.

10 В. С. Соловьёв. Красота в природе.

11 См.: Подвижнические наставления аввы Дорофея // Добротолюбие. Т. 2.

Примечания *В. Г.