Беседа о молитве

5 ноября 2008 г.

прот. Виталий:

Сегодня мы продолжим начатую в воскресенье беседу, которая называется «Моя молитва». Как вы помните, тогда мы в общих чертах уточнили тему беседы, выслушали свидетельства Вероники Константиновны Афанасьевой, Филиппа Комарова и Антона Алексеевского (они сегодня, к сожалению, не смогли приехать), поэтому теперь я предлагаю продолжить обсуждение, и сосредоточиться не на общих соображениях, а преимущественно на личном опыте: чтó для меня в моей молитве есть главное, какие проблемы и трудности возникают на этом поприще, как я их решаю и преодолеваю… Кто начнёт? — Пожалуйста, Аня.

Анна Москвичёва:

Основное, что я поняла для себя, это — как нужно решать проблему внимания в молитве. У меня всегда была эта проблема, мне вообще сложно сосредоточиться… Иной раз, бывало, читаешь, читаешь… и вдруг понимаешь, что уже читаешь… не то правило! — например, утреннее вместо вечернего. В общем, вплоть до такого доходило, настолько мои мысли мне было не собрать… Вот это и было всегда для меня серьёзной проблемой. Из литературы я поняла, что нужно удерживать ум, стараться изо всех сил быть сосредоточенным… Но как же именно это нужно делать?..

Мне очень понравился совет митрополита Антония Сурожского: чтобы научиться сосредотачивать ум на молитве, нужно приучаться к держанию ума и мыслей «в узде» прежде всего в нашей обыденной жизни, например, когда вы идёте по улице, едете в метро — да где угодно! У нас в голове много всякого мусора. И если постоянно следить за своим умом — что там происходит, движешься ли ты по направлению своей мысли, додумываешь ли ты её до конца или отвлекаешься, — то уже на этом этапе можно тренировать способность к сосредоточенности. Я осознала, что тут дело не столько в самóй молитве, сколько в нашей способности или неспособности сосредотачиваться. Это такое свойство нашего ума, что он постоянно рассеивается…

Прошлый раз Вероника Константиновна рассказала нам про опыт совместной ежегодной межконфессиональной «Женской молитвы о мире». Мне понравилась эта идея. И в качестве дополнительного комментария мне хотелось бы сказать следующее. Мне кажется, что это отчасти правда, что ум мужчины и ум женщины качественно различаются. Принято считать, что в ментальности женщин преобладает эмоциональная составляющая. Вот и в молитве прослеживаются те же особенности: у женщин она более эмоциональная, у мужчин — более интеллектуальная. Женщины «думают» больше сердцем, у них чаще возможны экзальтации, видения… И в этом была моя основная проблема.

А ещё у меня была проблема с временем для молитвы. И опять же я нашла ответ у владыки Антония: он предлагает выделить строго определённое время для молитвы. И тут уже ни настроение, ни самочувствие, ни печаль, ни отчаяние не должны быть помехой: раз у тебя есть определённое молитвенное правило, ты непременно должна отдать ему тобою же самой определённое время и до конца дочитать…

прот. Виталий:

Заметьте: не домолиться, а дочитать правило. Эта оговорка весьма существенна: «вычитать правило», «отстоять Литургию»…

Анна Москвичёва:

Да, хотя бы дочитать… Всё-таки время в молитвенном правиле — важное подспорье, потому что дочитать до конца ведь можно очень быстро, с такой скоростью, что сама уже ничего не понимаешь, чтó ты читаешь — есть такая опасность. А когда есть определённое время, то неважно, сколько прочитала… Важно, что молилась осмысленно, не торопясь поскорее «отчитать» положенное количество текста.

прот. Виталий:

Тут ещё есть одно важное соображение. В беседе «Учитесь молиться!..» Владыка Антоний говорит, что отдавая молитве некую часть своего времени, я должен понимать, что это уже не моё, а Божие время. Это — моя жертва Богу, которую я вместе с моей молитвой должен отдать Ему до самого конца, до последней секунды. И тогда всё выстраивается по-другому, и внимание сосредотачивается не на количестве «вычитанных на скорость» молитвенных текстов, а на качестве самой молитвы в отведённое для неё количество времени.

Анна Москвичёва:

И ещё мне очень помогает, когда я сильно начинаю отвлекаться, следующее. Я стараюсь переводить тексты молитв на русский язык: читаю и думаю, как бы я перевела это? На эту мысль меня натолкнула такая ситуация. Однажды я не смогла присутствовать на чтении Канона Андрея Критского в нашей часовне, а у меня есть замечательное издание этого Канона с параллельным переводом на русский язык. Я-то считала, что читая славянский текст, я в общем-то всё понимаю. Но когда я сначала прочла текст на славянском, как-то его попробовав понять, а потом прочла русский перевод, я увидела, что там намного больше информации. Что на самом деле что-то всё-таки ускользает, и настолько замечателен этот перевод, если сравнивать собственное восприятие славянского текста; и как хорошо и понятно некоторые слова толкуются… Ну в общем, очень-очень здорово! И вот мне этот опыт очень помог. И после этого я подумала, что, возможно, если я сама буду переводить правило по фразам, это даст мне дополнительные возможности сосредоточения внимания.

Ирина Андрезен:

А вот у меня наоборот: когда я начинаю переводить слово, то отвлекаюсь на мысли уже о самом слове, о его морфологии, потом о том, откуда оно произошло…

прот. Виталий:

Тут, конечно, важно понимать, для чего всё это, собственно, делается. Потому что, как я понимаю, Аня это делает для того, чтобы «собрать» себя, дать работу своей мысли, чтобы она не «улетала» во время молитвы. У Иры же получается наоборот: размышления о слове отвлекают её от смысла молитвы… Поэтому, как я и говорил в прошлый раз, у каждого здесь — свои «хитрости». Мне вот помогает не рассеиваться в молитве графическое представление слов — то, как текст молитвы написан по-славянски. И это тоже работа для «обуздания» ума: я заставляю себя делать двойную работу, чтобы не отвлекаться.

Михаил Наконечный:

Несмотря на то, что я десять лет уже воцерковлен, и это хоть и малый срок, но все-таки — срок, но я всё ещё считаю себя на очень низкой стадии познания Бога. И за эти десять лет я периодически скатывался в три опасности, три соблазна. Для меня это были большие соблазны. На две из этих моих проблем я получил ответ в прошлое воскресенье от Наташи Мосягиной, а на третью — прочитав книжку о молитве Антония Сурожского «Беседы о молитве» [1] [2] [3]

Первый момент — как читать молитвы? Сначала у меня был порыв читать их с выражением, как стихи Пушкина. Потом, когда понаблюдал, как другие молятся, меня понесло в другую сторону — возник соблазн удариться в некое подобие мантры, когда уже не понимаешь, что читаешь («как пономарь»). Видя в фильмах, как это делают буддисты в своих мантрических медитациях, и как для них важна эта самодовлеющая ритмика речевого потока, я понял, что ничего общего с подлинной молитвой в этом нет, и что это — соблазн. А Наташа мне просто объяснила, что молясь, надо на каждом слове делать ударение. И я вот попробовал, и понял, что это имеет значение.

Но это были соблазны небольшие, а основной соблазн был в следующем. Мне казалось, что вот если я послушаю какую-нибудь лекцию о том, как надо молиться, — я всё пойму: вот сходишь, послушаешь грамотного человека — и всё поймешь… И на эту свою мысль я вдруг нашёл ответ в «Беседах о молитве» митрополита Антония (цитирую):

«Нельзя ex cathedra читать лекции о молитве, потому что молитва так же неуловима, как жизнь; она, в сущности, и есть жизнь для нашей души, и без неё жизни нет».

Действительно, рассматривать молитву отдельно от жизни нельзя. Потому что если всё внимание уделять тексту молитвы (ритмике слов или методике их произношения) в отрыве от своей жизни, от своих поступков — то это всё равно что учиться декламировать стихи для выступления на эстраде. Молитва — это форма выражения моей жизни. Она существует вместе с моим образом жизни, и действительно, лучше не скажешь: она есть жизнь для нашей души. И если ты плохо по жизни идёшь, значит и молитва у тебя будет плохая. И наоборот: если у тебя молитва плохая, это значит, что что-то не в порядке с твоей жизнью — как в книге митрополита Антония написано: жизнь и молитва нераздельны.

Но прочитать и узнать, увидеть и понять, чтó да кáк — это одно, а вот претворить в жизнь — другое… Во всяком случае, теперь я знаю путь, по которому мне следует идти. Спасибо.

прот. Виталий:

Спасибо, Михаил Михайлович. Очень важную мысль Вы напомнили с подачи владыки Антония: действительно, если вдуматься, подлинная молитва и жизнь христианина должны быть неразделимы… Собственно говоря, а что нам мешает жить, не расставаясь с молитвой? Молиться ведь не обязательно только так, чтобы уйти куда-нибудь, закрыть дверь, как советует Христос, и какое-то время выделить для молитвы. Это, конечно, очень разумно и правильно. Но почему же нельзя молиться в течение всего дня?.. Разумеется, странно было бы всё бросить, и только молиться взаперти. Но никто нам не мешает молиться и что-то делая, и куда-то идя, и даже с кем-то разговаривая! Ведь в течение каждого дня мы получаем те или иные блага от Отца нашего — так почему бы нам не поблагодарить Его сразу, тут же, на месте?.. Нас постоянно что-то радует, а что-то огорчает; до нас доходят новости о том или другом человеке; нас иногда даже просят помолиться наши близкие… — так почему мы думаем, что сделам это когда-то потом? А почему не прямо сейчас? Ведь потом можно и забыть, и потерять эту текущую остроту момента, когда душа ещё «горит» сочувствием, сопереживанием. И как же горько бывает, когда потом случайно вспоминаешь: ох, меня же просили, и как же я забыл!..

И если мы согласны, что молитва — и есть жизнь, тогда получается, что настоящую молитву не отложишь «на потом», как не отложишь саму быстротечную жизнь. Нельзя же, в самом деле, отложить вдох очередной порции воздуха!.. Вот и молитва — не та вещь, которую стоит откладывать, это, если хотите, «скоропортящийся продукт». В кондаке Недели сыропустной поётся: се бо устнам моим не возбраню во еже звати Тебе: Милостиве, помилуй мя падшаго! — «так не буду же препятствовать моим губам умолять милостивого Бога о милости ко мне, падшему!». И нам надо учиться настраиваться не на временное (полчаса утром и полчаса вечером), а на постоянное молитвенное общение с Отцом, и позволить течь, литься этой молитве, в чём бы она не выражалась: в тихом слове или в быстрой мысли, в крестном знамении — в чём угодно! И такие молитвенные «блёстки», вспышки и озарения сознания молитвой должны пронизывать нашу жизнь всё больше и чаще. А ограничение нашей молитвенной жизни выделенным временем на так называемые утреннее и вечернее правила (ровно столько: не меньше, и не больше) отдаёт неким фарисейским формализмом. Ибо, перефразируя слово Христа фарисеям, — и однажды определённое нужно в своё время исполнять, но и требованиями текущего момента нельзя пренебрегать.

Это очень хорошо, когда удаётся выдерживать выделенное время для молитвы — это уже очень важный шаг вверх, — но не нужно останавливаться, нужно идти дальше и выше! Ибо невозможно нам «законсервироваться» в своем духовном росте: «вот я стою уже здесь, на определённой высоте, и мне хорошо, я собой доволен» — упадёшь немедленно, как только захочешь остаться там навсегда, удовольствовавшись этим малым. В духовном восхождении на небо нельзя взойти на свой личный Эверест и поставить флаг — «вот я, наконец, здесь!», — не тот образ.! Наоборот, надо всё время «взбивать из сметаны масло», иначе утонешь в житейском море. И в молитве нужно постоянно себя подвигать на всё большее и большее. И не зря не только исихасты, но и другие аскеты учат, что цель молитвенного делания — сделать всю свою жизнь одной сплошной молитвой, как говорит владыка Антоний. И не только такой словесно-умной молитвой, но молитвой буквально пронизывающей всё существо человека — его дух, душу и тело; когда молитва — это всё вместе и неразделимо: слово, крестное знамение, мысль, улыбка сострадания, жест милосердия, вздох сочувствия, доброе дело… Фактически, в общении с Богом и друг с другом всё это ведь тоже можно выделить в жертву из своего для кого-то. И здесь много, очень много способов и путей такого отделения от себя для Другого — и слава Богу, если нам открывается очередная возможность! Пока «горит и светит», надо идти дальше и выше.

Анна Семёнова:

А вот у меня не получается читать правило ни утром, ни вечером. Может, ещё не приучена. Сейчас, в ходе нашего разговора, я поняла, что время выделить для этого, конечно, надо. Правда, как это сделать, я пока не знаю. Но с Божьей помощью, уже озадачилась… У меня происходит это всё как-то по-другому: вот я могу бежать куда-то, хоть на электричку, и за эти 15 минут я молюсь о всех ближних. Могу молиться и в электричке. Или когда бегу по городу и вижу храм: на несколько минут задержусь, могу даже не зайти, но молитву прочитаю и поклонюсь — это для меня само собой разумеющееся. Могу даже находясь в толпе… У меня тогда внутри как щелчок какой-то: мне надо проговорить в себе, и идти дальше. Вот так у меня с молитвой. А выделять конкретное время пока почему-то не получается.

прот. Виталий:

Это в продолжение нашего разговора о непрерывной молитве, которая творится постоянно — это прекрасная духовная поддержка. Но ещё лучше, когда эта спонтанная молитва сочетается с молитвой регулярной, совершаемой в определённое, выделенное для неё время. При таком спонтанном молитвенном режиме необходимо ещё и известное постоянство — пусть маленькое, пусть немного, не надо по 2–3 часа, хотя бы 15–20 минут, но регулярно.

Но тут вот ещё что важно и нужно отметить. Нехорошо давая что-то Богу, потом отбирать; обещать, а потом не исполнять. Вот я, допустим, решил выделить для молитвы час утром и час вечером. Попробовал — вроде получается. Но если я чувствую, что каждый день мне это всё же не по силам, многовато, то лучше сразу уменьшить это время до тех пределов, которые будут для меня разумными ежедневно. Если же в какой-нибудь относительно свободный день (в выходной, например) я почувствую, что могу уделить больше времени для молитвы — я помолюсь подольше. Но нехорошо изначально «сделав заявку» на час, всякий раз «недобирать», оправдываясь дефицитом времени. Не стоит обманывать ни себя, ни Бога.

Анна Семёнова:

Может у меня потому и не получается, что я обманываю Бога?..

прот. Виталий:

Может быть, Аня, но зачем? Никто ведь не заставляет!..

Анна Семёнова:

Я вот восхищаюсь Сашей [супруг Анны]. Он утром встаёт на молитву, и молится. Я вижу, что он читает молитвы, и мне бы встать рядом — встать рядом, и всё!.. Но почему-то этого не происходит. Он приходит вечером, и прежде чем сесть за ужин, встаёт и молится. А потом уже — всё остальное…

прот. Виталий:

Вот нет бы — бросить всё, и встать рядом!..

Анна Семёнова:

Я исправлюсь!

прот. Виталий:

Кстати, совместная молитва, по слову Христа, бывает очень сильной — „Где двое или трое собраны во Имя Моё, там Я посреди них“. Мы обязательно об этом более подробно поговорим, и я надеюсь, что люди семейные поделятся своим опытом о молитве совместной. Не у всех, конечно, есть такая возможность, не у всех есть семьи. Но у кого такая возможность есть, грех её не использовать, пренебрегая этим молитвенным стоянием рядом… Сейчас нам Таня что-нибудь по этому поводу скажет.

Татьяна Толстая-Комарова:

Вот Вы говорили: «как только остановишься, сразу падаешь»… Не просто откатываешься, делаешь шаг назад, а именно падаешь куда-то глубоко… У нас всегда дома была семейная молитва, мы изначально молились втроём [семья Комаровых — Филипп, Татьяна, Арсений]. И этой совместной молитвы было больше, чем молитвы келейной: ведь в наших тогдашних условиях (одна комната на троих) сложно было как-то отделиться. И на данный момент у меня та же проблема — келейной молитвы у меня практически не бывает. А вот тот прошлый опыт общей молитвы частично сохраняется (сейчас, правда, мы молимся только вдвоём с Филиппом — Арсений давно живёт отдельно со своей семьёй, а бабушка, с которой мы теперь живём, плохо слышит, и вообще существует в своём режиме). В какие-то моменты всё шло, как по накатанному: вот мы встали, утренние дела сделали, помылись, поели, уселись. И вот тогда можно помолиться.

Но как только я пошла на работу, это всё рассыпалось, потому что — то я дома, то я не дома… И вот эта нестабильность распорядка дня, это непостоянство в режиме меня сбивает. Вот сейчас настроились так, что когда я дома и никуда не убегаю, то мы молимся вместе. Филипп, как правило, молится, пока я сплю. Он может и в три часа ночи проснуться, и в пять, и в шесть, потом может поспать, пока я готовлю завтрак — у него немножко другой ритм. А я сейчас уже не могу встать раньше восьми, не получается. А когда я встаю, надо сразу же поднимать Филиппа и позаботиться о нём. И вот сейчас такой откат от прежнего порядка очень сильный, и я пытаюсь всё-таки хотя бы пять-десять минут выделить утром и вечером. Зато спонтанная молитва возникает часто. Вот был один момент, когда я ехала в маршрутке, и мне позвонили с просьбой помолиться… И тогда я почувствовала, что молитва действительно идёт из глубины души, и никакой формальности вообще нет. Когда тебя попросили, и ты в этот же момент молишься — это ощущение потрясающее! А в постоянных молитвах о болящих, включённых в помянник, уже какая-то рутина присутствует, и перечисляя имена, я даже не всегда могу вспомнить, ктó это… А когда вот так — неожиданно-спонтанно, то это действительно очень здорово получается.

У Ани в прошлый раз был вопрос по поводу запоминания текста молитв. Филипп очень быстро запомнил все молитвы, и Арсений быстро стал читать всё наизусть. А у меня — какие-то запоминаются, а какие-то — нет. Видимо, одни «ложатся» на сознание лучше, чем другие. Моя мама, когда в прошлом году у нас была, сказала мне, что она запоминает молитву после двух прочтений. Она всё читает наизусть, а читает очень много, молясь часа по полтора. Причём, вот что интересно. Когда я приезжала домой в отпуск, там же была моя тётушка. И вот утром мама молилась на кухне, мы с тётушкой вставали, своё правило прочитывали, шли на кухню — надо ведь умыться и поесть, — а мама всё молилась, не обращая на нас никакого внимания, словно нас там и не было… Мы ходили, что-то делали, тихонько какие-то вопросы иногда ей задавали (приходилось же о чём-то спрашивать), а она не отвлекается: человек весь в молитве, это потрясающе!

прот. Виталий:

Да, вот по поводу степени сосредоточенности в молитве Владыка Антоний как-то рассказывал тоже интересный случай… Он, кстати (и спасибо ему за это большое!), любит приводить примеры не из восточно-православных практик, которые многим известны по житиям, а из опыта инославия. И вот, в одной из своих бесед о молитве он говорил о той степени сосредоточенности, когда человека не может отвлечь уже ничего — это высший уровень молитвенного делания. И владыка рассказал случай из жизни одного благочестивого мусульманина. Он часто приходил навещать своих родственников, у которых было много маленьких детей. Эти дети очень его любили, и висли на нём гроздьями, когда он был у них. И вот когда наступало время молитвы (а мусульмане соблюдают время суточных молитв очень строго), дети, разумеется, мешали ему своей вознёй вокруг него. Родители, конечно, их отгоняли, но дети снова возвращались — а он молился так, как будто вокруг никого не было. И однажды дело чуть не кончилось печально: в доме начался пожар. Все, естественно, выбежали, схватив детей, а потом вдруг вспомнили, что с ними нет их молитвенника. Его едва вытащили из дыма и огня, а он даже и пожара не заметил — он продолжал молиться. Вот вам образец глубокой погружённости в богообщение, в беседу с Богом. В сущности, это ведь и есть настоящая молитва, когда человек ничего не видит и не ощущает, кроме Божия присутствия. И судя по инциденту с пожаром, этот мусульманин отнюдь не притворялся: он действительно весь отдавался молитвенному деланию.

Ирина Андрезен:

Я, признаться, так же, как Таня: мне гораздо проще молиться в транспорте. Я ничего вокруг не замечаю, совершенно спокойна, и меня даже никто не раздражает, если начну читать молитву… А вот если я специально соберусь молиться, то во-первых, легко на всё отвлекаюсь, а во вторых, начинаю «вгрызаться» в слова: в их смысл, и даже не в смысл, а в образ. Например, если речь идёт об «отроках в пещи», я сразу представляю эту печь, вспоминаю какой-нибудь исторический фильм — и пошло-поехало… А когда спонтанно, вдруг, в толпе — то даже как-то проще настроиться, сосредоточиться. И с одной стороны — оно хорошо, конечно, знать молитвы наизусть, но иногда при этом запускается что-то вроде автопилота; как у экскурсоводов: всё по накатанному «др-др-др-др-др…», а потом вдруг — «стоп! а где это я? о чём это мы сейчас тут говорили?..». Поэтому с другой стороны — мне всё-таки нужен текст. Да, порой я начинаю отвлекаться на образы и сюжеты, но тем не менее, когда перед глазами есть текст, тогда меньше опасности «уехать» куда-то.

Андрей Волгин:

Я, честно говоря, пришёл больше послушать других. У меня совсем маленький молитвенный опыт, я здесь самый новоначальный. И мне изначально с молитвенным правилом было очень сложно. У меня потребность в молитве была, наверно, даже не в нулевых значениях, а в отрицательных. Я не понимал этой многословности: вот эти двадцать–тридцать минут чтения молитв — зачем? Есть внутри, но зачем это ещё выносить наружу? Вот, например, в воскресенье, когда «все дома», передо мной вставал вопрос: как молиться — про себя или вслух? Про себя невозможно (что это он стоит и молчит?). А если вслух, то со стороны всё выглядит, как фарисейство. Да и я сам внутренне чувствовал, что — ну вот нету во мне такого… И я, как человек много занимавшийся боевыми искусствами, отнёсся к проблеме традиционно: тренировка, значит тренировка, для которой я просто выделил время утром и вечером. И здесь мой опыт отчасти совпадает с опытом Антона [Антон Алексеевский рассказал о своём опыте в воскресенье]: вечернее правило идёт всегда очень тяжело, утреннее — совсем иначе, утром настрой какой-то другой, уровень энергии поднимается, хочется молиться. А вечером этого нет, и тяжело себя пересилить.

И вот в течение некоторого времени — года, наверно, — так продолжалось. А потом как-то стало отпадать… Сначала отпало вечернее правило — вот приходишь с работы, и нет настроя, ну не хочется — и всё тут! Потом и с утренним проблемы возникли — рано всё-таки вставать… И так было тоже длительное время — месяца четыре. Потом вернуться было очень тяжело. Тогда я начал читать правило Серафима Саровского, чтобы хоть как-то молиться… И сейчас получается, но очень нерегулярно. Я понимаю, что это нужно, и сейчас я наконец-то сдвинулся — чуть выше нуля, наверно, поднялся; почувствовал некую потребность в регулярной молитве.

А вот молитву на Литургии я всегда понимал и принимал: мне нравится молиться вместе со всеми на Литургии, где помогает и общий настрой, и вообще всё, что происходит… А дома — очень тяжело. Вот на природе у меня бывает некое настоящее, «стопроцентное» состояние благоговения. Совсем недавно мы ездили в Изборск, и были в этой дивной долине… Там есть скит, и мне понятно, почему там есть скит! Смотришь вниз с этой Труворовой горы — и чувствуешь настоящее благоговение… Поэтому, думаю, в таких местах люди и строили монастыри, скиты… Когда ты эту красоту видишь вокруг себя, вот тогда такое состояние и приходит. А добиться такого же состояния дома у меня не получается.

Ирина Андрезен:

Да, действительно, где-то на природе или даже просто в городе, среди людей — я и город воспринимаю как природу — молиться проще. А дома этого ощущения нет.

Андрей Волгин:

У меня даже была некая мысль, но она трудно осуществима, — поехать куда-то в такое место (ну не знаю, в монастырь, не в монастырь), где люди молятся постоянно. И просто побыть в этой атмосфере: пожить, повариться… А самому очень тяжело. Когда эта потребность привита с детства или когда человека научили — тогда проще! Ну ещё и маловерие…

Я вот начал читать книгу владыки Антония, он там как раз пишет: «Кто такой Бог, которому ты молишься? Кто Он — нечто далёкое, или же некая Личность, которая рядом с тобой постоянно?» У меня вот нет такого ощущения личного Бога. То есть, я знаю, что Бог есть, но ведь есть между нами и дистанция, да такая, что ого!..

Как-то раз на исповеди батюшка меня спросил: «А что у тебя есть сказать Богу?». Я даже обалдел: а что я могу сказать? Ведь Бог — это Бог, а что я, муравей, могу Ему сказать?.. Я молчал-молчал, и батюшка сказал мне: «Ладно, иди». И вот это состояние отдалённости я чаще всего и чувствую. А достичь такого состояния, как на природе, в таких красивых местах, или как на Литургии, одному мне трудно.

прот. Виталий:

Но ведь на природе и на Литургии Бог недалеко?

Андрей Волгин:

Там есть состояние, когда душа начинает воспринимать Его присутствие: вот Он, рядом. А в обыденной жизни очень тяжело это почувствовать.

прот. Виталий:

А ты вспомни это состояние и постарайся воспроизвести его в душе…

Андрей Волгин:

Пробовал, но оно очень быстро разрушается. Вот, полный благоговейных мыслей, заходишь в метро, а там тебе кто-нибудь на ногу наступил — и всё…

прот. Виталий:

Вот так и проверяется степень и качество нашего благоговения!

Андрей Волгин:

Я понимаю, что главное — это постоянная работа. Я много над этим думал, и как раз собираюсь выделить время и трудиться постоянно. Знаю, что по-другому никак не получится, будет только деградация. В начале, я так понимаю, легко. Вот и после Крещения, как я читал, есть благодать, которая даётся новоначальным. А потом она — оп, и всё! Нету её, теперь сам, своими силами… И надо опять что-то искать, опять работать над собой.

Анна Москвичёва:

Андрей, а вот когда ты говорил, что не было проблем с утренним правилом — ты раньше вставал?

Андрей Волгин:

Да, на полчаса раньше. Тогда я пожертвовал временем зарядки и пробежки.

прот. Виталий:

Андрей прав. Как и во всяком деле, здесь нужна дисциплина. Невозможно чему-то научиться, что-то выучить, не учась, не трудясь. Я понимаю, что чаще всего очень хочется вытащить рыбку без труда… Вот, к примеру, хорошо было бы мне свободно говорить по-французски? — Безусловно, хорошо! Но только без этой самой ежедневной рутинной выучки — зубрёжки форм, окончаний, неправильных глаголов — ничего не получится, как ни мечтай. Пока не сядешь и не заставишь себя просто тупо выучивать определенное количество материала в день — причём требуется именно регулярность: не авралами, не набегами, а понемножку, но каждый день, — только тогда будет хороший результат. Вот и в молитве важно прежде всего постоянство, или, как сказал Христос, — верность в малом. Может показаться — однообразие одного и того же, но на самом деле это не одно и то же. Это только кажется, что молитвенный труд — такой однообразный и унылый… Но это опять-таки нас смущают разные нехорошие «граждане», у которых работа такая — постоянно нас чем-нибудь смущать… А тут важно просто идти, не смущаясь видимым однообразием ландшафта или пугающими призраками. Ведь ещё Гераклит Эфесский заметил, что в одну и ту же воду дважды не войдёшь. Так и в молитве: ничего на самом деле не повторяется, и всякий раз в постоянном ритме формируется нечто новое, которое далеко не сразу бывает заметно. Но в этом ежедневном, неприметном подвиге самопонуждения человек поднимается всё выше и выше…

Дисциплина в молитве крайне важна. Нельзя ею пренебрегать, нужно хотя бы понемножку «тянуть себя за уши», заставлять. Тогда действительно получится, и это будет моей личной заслугой. Потому что если молитва «льётся» сама собой, и мне так хорошо и приятно молиться — то в чём же тогда моя работа, мой подвиг? Выходит, что это не я тружусь, а кто-то или что-то во мне трудится… И напротив: когда мне всё мешает, когда ничего не располагает к молитве — ни настроение, ни обстановка, постоянно возникают какие-то препятствия, которые приходится преодолевать — вот тогда-то и представляется возможность посмотреть: а на что же я способен лично, без посторонней помощи? Сумею ли я себя заставить и сам создать должное молитвенное настроение, стяжать молитвенный дух?.. У меня его нет, я устал, я раздражён, мне всё надоело… Но именно в таком «разболтанном» состоянии я призван собрать себя, свою волю, и помолиться — тепло и искренне вознося живое слово к Отцу. Вот это действительно будет моя работа! Пусть маленькая, пусть даже смешная, пусть сразу не получится… Ну не получилось, и ничего: и Москва не сразу строилась. А я вот ещё раз попробую! И ещё раз, и ещё… «Стучитесь, и вам отворят!» — Ну, а когда душа сама поёт и молится — в чём же тут моя заслуга?..

Борис Дмитриев:

Я не считаю себя каким-то молитвенником, тем более, что моя молитвенная жизнь проходит вообще как-то скомканно… К молитве я приходил по обязанности. Когда меня выбрали старостой храма, то мне поневоле пришлось всё читать, зубрить… И этим я, с одной стороны, может даже навредил себе. А с другой стороны, это мне помогло, потому что я старался добросовестно всё вычитывать, старался смотреть на себя как бы со стороны: какая дикция, какой голос… Естественно, я молился всегда вслух, и до сих пор так молюсь, и стараюсь громко молиться, так что весь двор слышит, что смущает моих близких. И конечно, мне было тяжело. Кто был у меня в гостях, тот знает, как мы живём. Если я в большой комнате молюсь где-то в полночь, то обязательно кто-то либо в туалет идёт, либо чаю попить, либо ещё что-то. А тут ещё собаки, кошки… Кошки, кстати, хорошо реагировали — часто ложились рядом: то ли слушали, то ли ещё что-то…

Но чаще всего я замечал — когда уже помолился и ложился спать, — что всё это не было молитвой. Это была не молитва, это я просто прочитал правило. Хотя вроде с выражением читаешь, отдаёшься полностью душой, стараешься не отвлекаться… Но я понимал, что молитва — это разговор с Богом. Возможно, я был неискренен. Во всяком случае, складывалось впечатление, что мои слова не доходили до Бога. А вот когда я ложился и без всяких речей просто отдавался мыслью Богу — вот тогда, мне казалось, и совершалась молитва. Потому что это было искренне: я говорил своими словами, я не произносил их вслух, а мысленно разговаривал с Богом — спокойно, как сейчас с вами… В конце концов я начал понимать, что все молитвы — и утренние, и вечерние — это хорошо, они как-то помогают, но с другой стороны, человек то ли каменеет, то ли бесчувственным становится, и слова молитвы произносятся словно в пустоту. Вот отчитал, оттарабанил своё — и всё. В последнее время я стал вообще отдаляться от этого… Я всё равно читаю утренние молитвы, и вечерние стараюсь читать, но кратко: я стал избранно читать молитвы. Беру ту молитву, которая ближе душе, которую я более-менее понимаю. Я считаю, что молитву надо «прожить», пережить её так, чтобы эта молитва стала твоей, пускай она даже написана кем-то другим. А если я читаю всё подряд, то у меня тарабарщина какая-то получается… Ведь в молитвах многое очень часто повторяется. Одно и тоже. Может это так и должно быть, я не знаю, но мне как-то не хочется тарабанить одно и тоже. Лучше один раз прочесть молитву, которая тебе ближе, чем десять-двадцать молитв читать — и всё впустую. Поэтому у меня сейчас намного сократились молитвенные чтения, и если минут 15–20 мне удаётся искренне помолиться, то это хорошо. Слава Богу!

прот. Виталий:

Опять-таки, тут вспоминается пример владыки Антония… Как епископу, ему приходилось совершать монашеские постриги по всей своей епархии, и вот он рассказывал, как одной своей новопостриженной монахине он дал молитвенное правило, которое она должна была выполнять. И вот когда через некоторое время он её навестил, то спросил, как обстоят дела с молитвой. А она ему отвечает: ну, я вычитываю всё правило, которое Вы мне дали, а потом думаю «Ну, слава Богу! Вот теперь и помолиться можно!».

В прошлый раз я уже говорил, что собранные в Молитвословах правила — это не есть некая обязательная для всех и каждого норма. Это лишь общий свод молитв, созданных разными людьми и в разное время. Они прошли многовековую проверку, и всей полнотой церковной традиции предложены, рекомендованы нам для выработки своего собственного молитвенного правила. Чтобы мы — или с помощью наших духовных руководителей, или по своему разумению — могли выбрать то, что нам подходит, что соответствует нашему вкусу и уровню нашего духовного развития.

Разумеется, в этом предложенном собрании молитв есть общецерковные и обязательные — это начальные молитвы (от «Царю Небесный…» до «Отче наш…») и заключительные (от «Достойно есть…» до «Молитвами святых отец наших…»), затем молитвы Ангелу-хранителю и своему святому, а также молитвы о живых и усопших. Все же прочие молитвы не являются чем-то целым и оформленным, как последования церковных служб. Они, конечно, определённым образом упорядоченны — от молитв ко Пресвятой Троице до молитв Ангелу-хранителю, однако в разных молитвословах этих молитв разное количество, а иногда и разный порядок изложения. И из этого многообразия, многоцветия каждый может выбрать те молитвы, которые ему по душе, по сердцу и по разумению.

Другое дело — как выбирать? Ведь на поверхностный взгляд можно и ошибиться, пройти мимо подлинного сокровища. Для того чтобы грамотно и осознанно выбрать, нужно сначала уразуметь всё, что предложено, пропустить через сознание все эти тексты — с тем, чтобы уже потом увидеть: на что же откликнулось моё сердце, что запало в душу, что приглянулось… И потом уже, совершая своё таким образом выбранное молитвенное правило, постепенно начинаешь вникать в эти святые слова, пропущенные через сознание многих и многих поколений своих предшественников в молитве. Тогда начинаешь постигать и глубину, и красоту слов и оборотов, и вот, наконец, они уже становятся моими, я уже произношу эти слова от себя лично. Пусть изначально они — не мои, не мной придуманные, не мной высказанные, но теперь они стали моими. Ведь и слова из нашего языка становятся моими, когда я выражаю ими свои мысли.

Но к такому переосмыслению надо идти, это неблизкий путь, к этому враз не придёшь. И мне кажется, что здесь, как и во всяком деле, важно дойти до того состояния, когда начинаешь чувствовать вкус. Вот каждый из нас, чем-то занимаясь — или на бытовом уровне, или на профессиональном — понимает, что ведь не сразу же, и не ко всему мы готовы немедленно: не сразу всё понимаем, не сразу всё умеем, правда, ведь? Есть некоторые вещи, к которым нам приходится себя приучать. И уже когда привык, только тогда начинаешь чувствовать и подлинную красоту того или иного, и глубинный смысл предмета или явления. Тогда развивается вкус, позволяющий грамотно оценить и по-настоящему понять и одно, и другое, и третье… И в начале порой что-то нам сразу может показаться и неинтересным, и даже скучным в своём однообразии: да ну его, это неинтересно, это какая-то рутина, что я буду этим заниматься!.. Но по мере освоения (ведь, как известно, дорогу осилит идущий, а не лежащий!), по мере вникания в суть дела, нам открываются новые горизонты, пробуждается заинтересованнось: «ага, так вон оно как! Ну, а если иначе попробовать, что получится?..». Начинается следующий этап, этап эксперимента — путь проб, удач и неудач. Словом, начинается настоящая работа, и человек входит во вкус творческого делания.

Так и в молитве — здесь также очень важно войти во вкус, почувствовать этот вкус. И уже когда почувствуешь его, тогда понимаешь, что это нечто совершенно особенное и уникальное, ни с чем другим не сопоставимое…

Не надо заранее думать и предрассуждать, что молитва — это нечто исключительно ментальное, дело одного разума. Такое предрассуждение и есть предрассудок — ошибочное предположение ещё не ведомого, не знакомого. На деле, в подлинной молитве участвуют все три составляющие человеческого существа — и дух, и душа, и даже тело. Всё откликается на живое слово к Отцу! И здесь я согласен с Вероникой Константиновной, которая в прошлый раз сказала, что в молитве должен участвовать весь человеческий организм, целиком. Ведь не зря же псалмопевец восклицает: Коль сладка гортани моему словеса Твоя, паче меда устом моим! И Евангелие неоднократно свидетельствует: И мног народ послушаше Его в сладость… Понимаете? Значит, есть этот физический вкус у слова Божия! И вот эту сладость нужно почувствовать вплоть до ощущения сладости во рту. И дай Бог, чтобы каждый из нас когда-то пришёл к этому! Чтобы мы воспринимали это не отвлечённо-условно, а чтобы в молитве участвовал весь организм человека на всех уровнях, всё его психофизическое существо. Вот тогда действительно молитва будет полной, всеобъемлющей. А если она будет только от ума, а сердце будет молчать, то это и будет тем, что Боря называет тарабарщиной.

Ирина Андрезен:

Но на это тоже должен быть определённый талант. Недаром же есть люди, которые называются молитвенниками. Некоторые вот, к примеру, не могут понять и почувствовать вкус какого-то блюда. Ешь какие-нибудь новомодные «сýши», и только мучаешься… И хоть ты тридцать раз мне говори, что это не лягушка, а марципан, я всё равно не стану это есть каждый день!.. То же и с работой. Если ты не любишь её, не по душе она тебе, то и не полюбишь никогда. Наверно, так и в молитве: не всем это дано.

прот. Виталий:

Не всегда эти аналогии работают, и не во всём. Я согласен, что у человека бывает особый талант, дар от Бога. Но я знаю и другое: иногда то, чего нет, но очень нужно, мы должны стяжать, то есть получить, заслужить, заработать. Я знаю случай, когда у человека от природы не было музыкального слуха, но он упорно работал, и этот слух появился — и ни какой-нибудь приблизительный, а самой высокой пробы. Очень много зависит, опять-таки, от моих личных усилий. Если я очень захочу чего-то добиться, то с Божьей помощью добьюсь! Тем более, в молитве каких-то особых талантов, мне кажется, и не требуется. Просто у каждого есть своя мера, свой потолок. Но и эту меру нужно освоить, и до своего потолка нужно дотянуться. Не зря же молитву уподобляют беседе, разговору, обращению к отцу или любимому человеку. Разумеется, это обращение можно облечь в разную форму, но так или иначе нам ведь приходится обращаться к кому-то с просьбами, и каждый из нас знает, кáк и у кого он станет просить то или иное. И если нам ну очень что-то нужно, то немедленно включаются соответствующие механизмы мышления, и мы умеем найти подход к человеку, от которого зависит, получим мы желаемое или нет. Это ведь тоже творчество, тоже поиск формы, при которой наше слово дойдёт, будет услышано. И это может каждый, было бы желание!

Ирина Андрезен:

Ну, уж совсем не каждый может стать Серафимом Саровским или Терезой Анвильской, как ни желай!..

прот. Виталий:

Так ведь дело-то в том, что святыми не рождаются, а становятся. И особых талантов здесь не нужно. В самом деле, можно ли представить себе некий талант самоотдачи, отдавания себя другому? Думаю, нет. Потому что было бы очень легко жертвовать собой, если бы такой талант действительно был. Но мне кажется, это как раз то, что человек призван сам завоевать, стяжать, сделать из ничего. А точнее, как раз — не из ничего, а из собственного эгоизма, переплавив его в деятельную любовь к Другому. Бывает, конечно, что человек уже по своей природе изначально расположен к другим людям, является великодушным по своему характеру — ну такой добряк, что называется — душа-человек. И это безусловно способствует развитию самопожертвования, согласен. Но не гарантирует же! Иному требуется больше работать, чтобы что-то в себе сломать, иному — меньше. Но с другой стороны, скажите мне, вменится ли овце в добродетель то, что она — овца, а не волк по своей природе?..

Ирина Андрезен:

Я немножко не это имею в виду. Я имею в виду то, что есть люди, которые умеют впадать в такое определённое молитвенное состояние, даже общаться с Богом. И я думаю, что это не всем дано.

прот. Виталий:

А мне кажется, что этого от нас Господь и не ждёт. Чтобы каждый в такой транс впадал…

Ирина Андрезен:

Ну, это не транс, это такая способность у людей.

прот. Виталий:

Откуда ты знаешь?

Ирина Андрезен:

Я читала.

Борис Дмитриев:

Это не транс… Мне вот понравился пример Антония Сурожского, когда дедушка приходит в храм, сидит и молчит… И я за собой тоже иногда замечал потребность просто отдаться Богу, вот так — сесть и помолчать… Вроде просто сидишь и не разговариваешь, но мысли разговаривают, мысленно ты разговариваешь с Богом. Такое впечатление, что ты молчишь, и в тоже время разговариваешь. Но интересно, что и Господь говорит: ты разговариваешь с Ним, как с обычным человеком.

Ирина Андрезен:

Недаром же определённых людей просят за кого-то помолиться!

прот. Виталий:

Из свидетельств покойного Сергея Сергеевича Аверинцева. Он рассказывал, что как-то встретил соседку по лестничной площадке, и она попросила его помолиться о ком-то из своих родных. Сергей Сергеевич даже оторопел: «А почему я? Я же не умею!» — «Ну да! Как же: Вы — и не умеете!» — с полной уверенностью в обратном возразила соседка. Вот с этого и началась его молитвенная жизнь. Он действительно тогда ещё не молился, но он был человеком очень добросовестным и ответственным, и раз попросили, значит надо, — вот просто надо! И он стал молиться, и с этого и началось его воцерковление.

Ирина Андрезен:

Значит она как-то это поняла, что у него есть…

прот. Виталий:

Но он-то этого не знал! Вот тебе, Ира, и ответ на твою реплику, что-де не каждый может. Откуда же узнать, есть в тебе что-то или нет, как не попробовав?

Ирина Андрезен:

Значит, он почувствовал это.

прот. Виталий:

Вполне возможно. И если нас просят помолиться, значит, не без основания просят, не просто же так. Значит, есть какая-то надежда у человека, что именно мы что-то сможем сделать, сможем помочь… Тут главное не малодушествовать, конечно.

Борис Дмитриев:

А ещё на меня подействовала протестантская традиция, она мне во многом помогла: я могу молиться без всех наших традиционных атрибутов, например, без икон. Я спокойно молюсь в любом месте. А ещё что мне нравится у протестантов, так это то, что они часто молятся своими словами, без каких-то заученных молитв. И часто после молитвы, утренней или вечерней, я стараюсь подключать какие-то свои молитвы, и уже чуть ли не заучил их.

Ирина Андрезен:

И я считаю, что это правильно!

Борис Дмитриев:

Я, например, ни в утренних, ни в вечерних молитвах не нашёл благодарственных молитв. То есть, они есть, но они не выражают то, что я хочу выразить, и в этом плане я молюсь больше своими словами.

прот. Виталий:

И правильно делаешь! Боря как раз заговорил о том, о чём и я тоже хотел сказать — о том, что не всегда мы можем найти в предлагаемых нам образцах отклик на что-то своё, реализацию всех своих молитвенных потребностей. Боре, например, не хватает слов благодарности. А меня, например, как только я ещё начинал регулярно молиться, смущало и коробило это единственное число — «я», «меня», «моё»… Я всегда чувствовал себя «посреди Церкви», даже если я один молюсь. Я ведь член церковного собрания братьев и сестёр во Христе. И пусть они сейчас не присутствуют рядом со мной в моей личной молитве, я же всё равно с ними, мы всегда вместе. И я довольно рано все эти «я» и «меня» исправил на «мы» и «нас». И такого рода коррективы я никогда не боялся вносить в молитвы, даже когда стал священником и произносил молитвы в храме вслух.

И если меня не устраивали какие-то слова или обороты, особенно в текстах поздних молитв, ещё не прошедших проверку временем, я дерзал их переиначивать по своему разумению. Например, всем известная молитва последних Оптинских старцев. Существует много разных её редакций, от самых коротких до пространных, и некоторые вещи меня там всегда смущали. Я их переделал, и совесть моя спокойна. Потому что я изменил что-то не просто потому, что «не нравится», а потому что не устраивает по смыслу. Но бывало и так, когда что-то переделав, я встречал или в литературе, или в беседе с умными и более опытными и сведущими людьми весомые аргументы против моих самовольных переделок, и тогда я возвращался к исходному тексту. Такая работа ведётся постоянно, это и есть, в сущности, традиция или предание — и в этом нет ничего противоправного. Не нужно вслед за мусульманами или старообрядцами сакрализировать текст, почитая буквы и слова ими написанные «святыми» и нерушимыми в своей «святости». Изменялись времена, изменялись и тексты. Человек мыслящий, творческий растёт, переходя из разума в разум, осваивая всё новые смыслы когда-то записанного. И эти изменения закономерны, неизбежны и необходимы. Они суть проявления жизни, которая развивается в постоянном росте и обновлении, а не в мёртвой закостенелости древних форм. По слову апостола, Бог дал нам способность быть служителями Нового Завета — не буквы, но духа, потому что буква убивает, а дух животворит.

Поэтому не нужно сакрализировать молитвенные тексты. Нужно относиться к ним как к чему-то живому и не бояться творческого их переосмысления. Вот и владыка Антоний говорит, что очень важно дополнять канонизированные молитвы своими собственными словами. Богу, нашему Отцу, действительно бывает небезразлична моя молитвенная инициатива: что же ты лично хочешь Мне сказать? И как земным отцам и матерям бывает бесконечно дорог полусвязный лепет их ребёнка, его собственный неумелый рисуночек, коряво и с ошибками написанное слово — так и Отцу нашему небесному дорог этот наш молитвенный лепет, пусть неумелый, пусть смешной, пусть беспомощный — но я уверен: эти наши попытки Ему дороги и нужны.

Борис Дмитриев:

И ещё я думаю, что в молитве, как и во всей нашей жизни, нужен режим. Не обязательно чтоб минута в минуту, но когда ты приучаешь себя изо дня в день молиться в определённое время, то это становится неким навыком, и когда приходит время молитвы, ты оставляешь всё, и встаёшь на молитву. Так же как утром мы встаём на работу всегда в одно и то же время — надо вставать, и всё тут!

Анна Москвичёва:

Ну конечно! Чем каждый раз бороться с обстоятельствами, с собой — проще выработать привычку.

Борис Дмитриев:

Потом эта привычка становится нормой жизни.

прот. Виталий:

Да, это действительно дисциплинирует. И такая дисциплина помогает стать организованнее, собраннее, ответственнее. Это как утром умыться и почистить зубы. Да, бывают ситуации, когда в поезде не работает туалет, и это сделать не удаётся, но тогда весь день чувствуешь себя «не в своей тарелке». Так и с регулярной молитвой: не помолился утром, как обычно — и весь день ходишь с «неумытой» душой…

Анна Москвичёва:

Я вот несколько лет назад у отца Александра Меня прочитала ответ человеку, который говорит, что «я читаю молитвы, а слов не понимаю». А ответ состоит в том, что и в этом случае молитву не надо оставлять, потому что ты сам, может, и не понял или прослушал половину слов, но зато их услышали и их поняли наши враги — бесы… И молитва всё равно действует. Я для себя сделала такой вывод: поскольку молиться я не умею, то хоть правило буду читать до конца… А уже потом можно, как та монахиня у Владыки Антония… И ведь на самом деле происходит такое, когда себя заставляешь, это остро чувствуется: хоть и не слышишь половину, всё равно это работает, потому что когда этого нет, начинает чего-то не хватать…

Ирина Андрезен:

Это начинает быть похожим на мантры. Буддисты тоже чувствуют потребность в их произнесении.

Анна Москвичёва:

Понимаешь, Ира, я не знаю, я не читала мантры. Но после чтения молитв происходят какие-то важные проблески в сознании… Возможно, их не было бы, если бы я не читала всё.

прот. Виталий:

Действительно, не всё же мы контролируем сознанием, многое происходит и без нашего контроля, а дефицит чего-то важного сразу чувствуется…

Михаил Наконечный:

Поскольку речь зашла о мантрах, я могу сказать, чем отличается молитва от мантры, я интересовался этим вопросом. Мантра — это физическое резонирование определённого набора звуков в человеческом теле для трансцендентной медитации. Древний смысл этих формул уже почти забыт, они с трудом поддаются разумному осмыслению. А молитва — это именно разумное, сознательное обращение человека к Богу, это жизнь души.

Ирина Андрезен:

Но если ты читаешь молитвы, как пономарь — без чувства, толка, расстановки, то ты тоже «резонируешь»…

прот. Виталий:

Ира, вот, допустим, ты вошла в храм, где ни разу не была. Ты видишь иконы и фрески… И ты понимаешь, что далеко не каждый сюжет можешь понять, не каждого святого можешь узнать. Но скажи: тебе плохо от того, что ты туда вошла? Или что-то работает и помимо твоего понимания, помимо твоего сознания? Тебе в целом как, хорошо или плохо?

Ирина Андрезен:

В целом это у меня зависит от эстетического восприятия.

прот. Виталий:

Так вот я об этом и говорю. Всё, что красиво, что поистине прекрасно, как, например, мозаики «Спаса-на-крови», в целом на душу воздействует положительно, даже если мы не можем этого до конца уразуметь или объяснить, не так ли?

Ирина Андрезен:

Не всегда. Я с таким же успехом могу находиться в индуистском храме, где всё красиво, и где мне нравится… Это что же, не важно?

прот. Виталий:

Я тебе говорю не о том, в каком именно храме ты находишься, а о том, что иногда сама обстановка воздействует на нас помимо нашего сознания. Ты можешь не всё понимать, но чувствовать эту красоту — я сейчас говорю о не постижимой умом, но доступной сердцу красоте… А ты хочешь сразу всё понять, осмыслить и запротоколировать. Это невозможно. Ты ведь даже про «Господи, помилуй» не сможешь сказать всё. Даже в этой короткой молитве — я уверен — ты точно и до конца не всё осознала и не всё можешь легко объяснить.

Ирина Андрезен:

А вот хочется…

прот. Виталий:

Я рад, что хочется. Но одно дело «хочется», другое — «можется». Не всегда нам всё «можется»… Но мы всегда можем прочесть нами же избранное правило в положенное время — это всегда «можется» и, что называется, доступно. Постижение же доступно не всегда, оно приходит с опытом. И здесь важно понять, что мои неспособность, нежелание, неумение или какое-то временное помрачение настроения не должны меня освобождать от необходимости чистить зубы и молиться каждый день.

Борис Дмитриев:

Если «не можется», может найти какую-нибудь другую форму, чтобы «моглось»?

прот. Виталий:

Конечно, никто ведь не мешает подобрать подходящую форму!

Борис Дмитриев:

Если «не можется», а мы все время тарабарим и тарабарим…

прот. Виталий:

Всегда можно попытаться войти в дом и с другой стороны… Меня — в дверь, а я — в окно!

Михаил Наконечный:

Вот Боря начал свой рассказ с того, как он себе «навредил», вычитывая правило… Так вот, я хочу сказать, что он может себе и навредил, а вот мне — помог… Я от тебя очень много сейчас воспринял, мне нравится как ты к молитве подходишь.

Андрей Волгин:

Да, у Бори всё органично, не фальшиво.

Борис Дмитриев:

Я как-то нашёл тетрадь своего сына, в которую он выписывал о контрабасе всё, что находил, учась в консерватории. И в конце этих записей я прочёл такое его собственное заключение: «зачем же я всё это писал, если это уже давно написано?». Вот и я так же всё стараюсь своими чувствами почувствовать, своим умом постичь… А потом читаю Антония Сурожского или ещё кого-нибудь и думаю: что же я ковырялся, можно же было давно это прочесть и всё здесь найти!.. А потом думаю: нет, всё-таки некоторые шишки нужно самому набивать… Кто-то, конечно, может и так — прочитал, и ему легче, понятнее… А я хочу своей дорожкой пройти. Не всё сразу получается, но всё равно идёшь этой дорогой, которой шли и другие…

прот. Виталий:

Боря, если бы ты не прошёл эту некую часть именно своего пути, не набил бы своих «кровных» шишек, ты бы скорее всего и не узнал «в лицо» то, что искал — ни у того же митрополита Антония, ни у кого-то ещё. Ты бы просто прошёл мимо, не обратил внимания на этот сокровенный жемчуг. А так ты, уже изобретя свой «велосипед», увидел: ой, да вот же он, «велосипед»-то мой, точно такой же, даже лучше! Потому что мы только то по-настоящему ценим у других, в чём сами уже пытались разобраться. А если бы к тому времени ты не изобрёл свой «велосипед», ты бы не обратил внимания и на давно изобретённый, потому что он тебе не был бы нужен.

В каждом деле всегда есть две составляющие: первая — моя работа, и вторая —помощь другого в этой работе. И в некоторых ситуациях одно заменить другим никак нельзя. Свою часть этой работы должен сделать я сам, и здесь мне никто помочь не сможет, даже Господь. Потому что есть вещи, в которых нельзя помочь, их необходимо сделать самому. Например, если я захочу выйти из этого помещения, я должен встать, дойти до двери, открыть её и выйти. А если я скажу так: «Мне нужно выйти, вынесите меня». И даже если найдутся дураки, которые меня вынесут, то я потом не смогу сказать «Я вышел», потому что не я вышел, а меня вынесли! Помощь — это приращение опыта или действия кого-то Другого к моему опыту и моему действию. Но приращение это по определению может приложиться лишь к чему-то уже имеющемуся у меня. Другим словом — это бонус. А бонусов без основного вложения, как известно, не бывает. То есть, бывает, конечно, бесплатный сыр…

Итак, по своему пути я должен идти своими ногами, их за меня никто переставлять не должен. А вот что касается направления движения, то в этом вопросе мне могут и помочь, если я обращусь за помощью. Так и в молитве. Всегда будет какая-то часть моей личной работы по стяжанию дисциплины, внимания, сосредоточенности… А вдохновение, озарение, благодатный духовный подъём может послать мне Господь, но по большей части — именно в ответ на мои усилия, а не просто так, ни за что. И тогда — в этом Божием со‑действии моему действию, — малый плод моего личного молитвенного подвига многократно увеличится.

Борис Дмитриев:

Ещё очень часто в молитве мне помогает, когда я обращаюсь к некоторым образам Священного Писания, особенно к словам Христа о любящем Отце. И когда начинаешь молиться и представляешь, что идёшь именно к этому любящему Отцу, то молитва складывается совсем по-другому… Ты разговариваешь с Ним, как разговариваешь с человеком, который любит тебя, каким бы недостойным ты ни был на самом деле… И вот здесь начинается настоящее покаяние, и уже не надо особых покаянных молитв… Ведь когда ты предстаёшь перед любящим Отцом, покаяние само приходит… Потому что душа сразу понимает, как ты грязен, порочен, и чувство раскаяния само выходит из души.

прот. Виталий:

Кстати, Боря сейчас нам напомнил ещё об одном важном деле, которое очень помогает осмысленной молитве — это чтение Священного Писания, и особенно Евангелия. Вот Андрей говорил о дистанции между человеком и Богом. Я с ним совершенно согласен: дистанция огромная и человеческими усилиями не преодолимая… И если подходить к этому факту только разумной частью сознания, то разум нам и скажет: «кто ты, и кто — Бог, — ну сам подумай, муравьишка ты несчастный!..». И я и в самом деле осознаю, что небо и земля, свет и тьма, белое и черное — всё это очень бедные аналоги этой дистанции… Между Ним и мной — непреодолимая пропасть, ничего между нами общего нет, абсолютно ничего! Вот что говорит мне моё сознание о Боге и обо мне. И вспоминаешь, конечно, праведного Иова, который с болью и горечью говорил:

Бог не человек, чтобы мне с Ним тягаться,
чтобы вместе нам идти на суд!
Нет между нами посредника,
чьи руки легли бы на нас обоих.
Кто отвёл бы от меня Его жезл,
чтоб он больше не внушал мне ужас,
чтобы я говорил без страха?..

И он был прав: такого посредника у него не было. Но у нас-то Он есть! Это Христос — Сын Божий и Сын человеческий. Его опыт, Его жизнь, Его слово, Его подвиг становятся той живительной силой, которая делает нашу молитву живым обращением к Отцу, а не сухим пересказыванием, переговариванием давно написанного текста. Потому что — вот Он, Посредник; вот Он — Бог посреди нас, лицом к лицу, уста к устам… И вот тогда действительно понимаешь, что с Ним-то — с таким Богом, Богочеловеком — я могу говорить! Потому что Он — тоже Сын человеческий, точно такой же, как и я. Бог стал человеком ради меня. И я могу обращаться к Нему, как к себе подобному, — в лучшем, конечно, подобному. И вот тогда снимается это ощущение дистанции, потому что вот же Он — Бог, полный благодати и истины, воплотившийся в человека и обитающий среди нас! Потому что невозможно ещё больше приблизиться к человеку, чем это сделал Бог Слово, Который пришёл «и вселися в ны». Он для этого и пришёл, чтобы эту дистанцию между Богом и человеком не просто сократить, а уничтожить. А понимание, постижение этого даёт именно чтение Евангелия и тёплая молитва.

Вот не зря духовно опытные люди советуют сочетать молитвословие с чтением Евангелия, потому что одно другому очень помогает. И когда я размышляю о молитве или кто-то вздыхает «ну что может моя немощная молитва!?.», то я вспоминаю некоторые евангельские сюжеты, свидетельствующие о силе молитвы. Вспомните хотя бы сюжет с исцелением бесноватого лунатика. Когда после Преображения Христос спускается с горы, Он видит, как горячо спорят фарисеи с Его учениками. Выясняется, что ученики не смогли изгнать беса, хотя им уже была дана такая власть их божественным Учителем. И вот потом они спрашивают Христа: почему же мы не смогли изгнать этого беса, как это сделал Ты? И Он отвечает: из-за вашего неверия, потому что вы испугались силы этого беса, и не поверили, что сможете его изгнать. И добавляет: сей же род изгоняется только молитвой. Позже переписчиками-редакторами евангельских рукописей было прибавлено «и постом» — и никто не спорит, что пост очень важен в борьбе с силами зла. Но в ранних редакциях текста было написано только — молитвой. Вот вам и сила молитвы!

Но если мы не воспитаем свою душу в молитве, то мы и не приобретём этот молитвенный навык, который позволяет и в рутине будней, и в экстренных ситуациях напрямую обращаться к Отцу. А когда выработан молитвенный ритм, и я уже понимаю, чтó и как я должен сделать, чтобы почувствовать силу Божия присутствия, — вот тогда-то, в критической ситуации, моя молитва в соединении с твёрдой верой действительно сотворит чудо. А без этой молитвенной дисциплины (которой, кстати сказать, пост очень способствует) этот навык не стяжается. Поэтому и сказал Христос, что «сей же род изгонится токмо молитвою», то есть умением обращаться к Небу для низведения небесной силы на землю в борьбе со злом.

Анна Москвичёва:

А ещё ведь какая вера нужна, чтобы так молиться! Ты должен верить, что твоё усилие может привести к результату. И меня это всегда смущало: получается, что не веришь до конца. Вот когда ты стоишь на молитве, ты же не можешь попросить того, чего ты не хочешь на самом деле. Нужно просить то, чего ты очень сильно хочешь, по-настоящему, искренне. Иной раз начинаешь молиться, и понимаешь: а ведь вообще-то я этого не хочу…

прот. Виталий:

Это тоже очень важный момент проверки искренности наших намерений: действительно ли нужно мне об этом молиться? Потому что, ну зачем же лицемерить, зачем притворяться и просить то, в чём сомневаешься? (Ну, может, и неплохо, если б оно было, но мне-то это не так уж и нужно…) В таких случаях лучше всё-таки не молиться об этом, чтобы не впасть в лицемерие. А с лицемерием к Богу лучше вообще не приходить, иначе только хуже будет. Вот почему порой молитва наша бывает нам в осуждение.

Борис Дмитриев:

Без веры Богу угодить вообще нельзя.

прот. Виталий:

Вот моя духовная мать — Елена Ивановна Казимирчак-Полонская — учила меня молиться так: „Виталик, надо пускать огненную стрелу в небо“. И надо было видеть, кáк Елена Ивановна это говорила, с каким огнём в глазах!.. Она была вообще человеком очень ярким, огненной веры. Этой деятельной молитве она научилась в критических ситуациях, и всегда умела посылать эти «огненные стрелы». Для неё только такая молитва была настоящей. Мы вместе с ней много раз молились вечером, когда я у неё бывал, и надо сказать, что она как раз молилась совсем не как пономарь: не было у неё вот этого ритмического жужжания. Она молилась чаще с закрытыми глазами, наизусть, и очень выразительно, с большой внутренней экспрессией. Но это была выразительность не театрального монолога, это было выражение сущности произносимого. Она подчёркивала самое важное для себя в той или иной молитве, и выделяла это интонациями речи. Это была яркая, может быть даже почти отчаянная речь, обращённая к кому-то, кто находится где-то недалеко и безусловно слышит. И это было очень убедительное и очень настойчивое слово — дерзновенное, но вместе с тем и смиренное. Очень трудно о таком рассказывать… Но это никак нельзя было назвать чтением монотонным, без выражения. Наоборот, в нём чувствовалась экспрессия, внутренняя воля и убеждённость. Каждое слово молитвы пропускалось через себя и произносилось предельно отчётливо, чеканно, но в целом всё не было чем-то наигранным, вычурным. И это было очень далеко от теперешнего храмового «бесстрастного» чтения. Да, Елена Ивановна молилась текстами канонических молитв из Молитвослова, но произносила их от себя лично.

Ирина Андрезен:

Вот есть же люди, которым дано!..

прот. Виталий:

Нет, ошибаешься, Ира. Вот здесь я точно знаю, что это не было дано, потому что Елена Ивановна начинала с материализма и с воинствующего атеизма. И ей пришлось всё это в себе преодолевать и изживать, когда она однажды почувствовала присутствие живого Бога. Так что это было не дано ей, а завоёвано ею.

Ирина Андрезен:

Но у других людей ведь тоже многое было выстрадано, но так же не получалось?

прот. Виталий:

А здесь дело в том, мне кажется, что далеко не всех страдания приводят к Богу. Некоторых страдание только озлобляет… Кстати, Елена Ивановна обратила мое внимание на слово Христа: знает Отец ваш Небесный ваши нужды ещё прежде вашего прошения. На самом деле это очень важный момент, и нужно правильно его понять. Что же, я не должен молиться, если Он и так все знает?.. Ко мне понимание этого слова пришло с воспоминанием из моего детства. Когда мне действительно что-то было нужно, очень нужно, и мама знала, что мне это очень нужно, — она иногда не торопилась мне это дать, ждала, что я попрошу. Ей было важно то, кáк я попрошу: какие слова подберу, с какой интонацией их произнесу. Конечно, можно было просто дать, но здесь был и воспитательный момент: научить просить. Вот я и подумал, что здесь где-то очень близко и отношение Отца небесного к нашим молитвам. Это взаимная потребность в общении: наше молитвенное обращение с просьбой или с благодарностью — и радость Отца услышать это обращение во взаимной любви, и либо дать просимое, либо не дать (рано ещё или вообще не нужно!), но во всяком случае — утешить. Как бывает с любимым человеком: не обязательно же только просить у него что-то, хорошо ведь и просто побыть рядом… Мне сейчас ничего не надо, у меня всё есть, просто захотелось контакта, подтвердить нашу связь: я здесь, я ещё жив и люблю тебя; побудь со мной немного!

Анна Москвичёва:

Просто когда мы, обращаясь в молитве к Богу, просим что-то не мысленно, а словами, получается что мы свои потребности вербализируем, выносим на сознательный уровень, осознаём окончательно. До этого, может, мы и нуждаемся в чём-то, но смутно, неопределённо.

прот. Виталий:

Ну конечно! Проговаривая вслух, мы многое осознаём гораздо полнее, чем когда только думаем об этом. Вот, к примеру, бывает так, что я решил: мне нужна некая вещь. Очень хорошо. Я иду в магазин, нахожу эту нужную мне вещь, рассматриваю её внимательно… и вдруг понимаю, что она мне вовсе не нужна… А ведь как хотелось, пока не видел!..

Анна Москвичёва:

Да, до молитвы думаешь, что тебе это очень надо, а когда обращаешься к Богу, думаешь: да нет, пожалуй, пока подожду… Как будто «момент истины» наступает. И мне кажется, Бог хочет этих наших молитв, почему-то они Ему нужны, Он ждёт их от нас. У меня вот такой случай был. Когда я ещё только начинала молиться, я втайне считала, что молитва в общем-то бесполезна… Ну зачем это нужно? И вот однажды я читала правило, а там есть оборот «о плененных», и вот это слово меня зацепило. Думаю: ну какие плененные, кто у меня-то плененный? Молюсь, и не понимаю, о чем рёчь. Тогда я остановилась и стала думать… А в то время ещё была то ли афганская война, то ли в Чечне были наши военные… Я села и стала думать об этих мальчиках, которые попадают в плен, и мне их так жалко стало! Вот, думаю, я и помолюсь о них. И помолилась. А на следующий день я еду в машине, работает радио, и там передают сообщение: освобождены десять наших солдат из чеченского плена… У меня был просто шок! Я, конечно, прекрасно понимаю, что не потому их освободили, что я о них помолилась, но я сделала вывод, что может быть, им очень было нужно, чтоб за них молились люди, и что молитва имеет своё действие! И что и мне обязательно нужно за них молиться, хотя я и не знаю никого из них лично.

прот. Виталий:

А вот у меня таким же камнем преткновения было «яже на мори — управи» и «о в мори плавающих». Я тогда думал: на дворе двадцатый век, а не первый или пятый; гораздо ведь больше людей путешествуют на машинах и поездах по земле или на самолётах по воздуху — почему же такое предпочтение тем, кто в море? И у меня это вызывало не отторжение, конечно, но недоумение: просто анахронизм какой-то…

Ирина Андрезен:

А я сразу представляю себе цунами…

прот. Виталий:

Тогда, чтобы не смущаться всякий раз, я применил к этим «морским» оборотам приём символического толкования: пусть это море будет нашим житейским морем, воздвизаемым бурею напастей! В таком случае этот образ действительно касается каждого из нас, живущих в этом море житейском. А ещё позже, когда я уже познакомился с нашим капитаном, Михаилом Михайловичем, и он тогда ещё уходил в дальнее плавание, я всегда представлял его в море на корабле, и уже осознанно молился о нём, находящемся в реальном море или океане. И вот тогда-то я и понял, что именно морская стихия — самая, пожалуй, непредсказуемая из всех стихий. Потому что при всех разгулах стихии и морской, и воздушной находящийся на суше человек по большей части всё же может укрыться от этого разгула. А вот находящиеся в разбушевавшейся водной стихии подвергаются смертельной опасности, потому что им-то укрыться негде.

Михаил Наконечный:

А можно поделиться интересным наблюдением, подтверждённым уже многолетней статистикой? Вот по средам отец Виталий в предваряющем наши встречи молебне всегда кому-то из нас поручает прочесть молитвы от Трисвятого до «Отче наш». И за много лет я обратил внимание на следующее: обычно я готовлюсь к этому, и всегда готов прочитать, но стоит мне хоть один раз в суете прийти неподготовленным, отец Виталий обязательно мне поручает прочитать…

прот. Виталий:

Бог свидетель, Он и это усматривает!

Михаил Наконечный:

А вот если я готов — ну, думаю, хоть бы он мне сейчас кивнул, вот я сейчас готов — нет, никогда за много лет так не получалось. А вот когда не готов, то как назло… И тогда я начинаю сбиваться… Серьёзное потрясение, в общем. Я сначала думал, что это случайность, потом понял — нет, закономерность: ведь так уже много лет происходит.

Борис Дмитриев:

У меня так же с Часословом было…

Михаил Наконечный:

Всё в Евангелии сказано: никому не ведомо, когда придёт Хозяин.

прот. Виталий:

Ну, как я понимаю, беседа подошла к концу. Все высказались. На этом и завершим нашу беседу о молитве. Завершим беседу, но не завершим молитву. Выводы или итоги, думаю, не нужны. Поскольку беседа называлась «Моя молитва», здесь не может быть каких-то общеобязательных постановлений: каждый принёс своё, а вынес то, что для него важно и нужно. Спасибо всем!