Logo  

© 2008—2021 «Nativitas.RU»

12plus

Патриархия.RU

Санкт-Петербургский церковный вестник

Радио Санкт-Петербургской митрополии «Град петров»

DoxoLogia—СлавоСловиЕ

Лига ВРЕМЯ

Храм Рождества Пресвятой Богородицы(при Санктпетербургской государственной консерватории
имени Николая Андреевича Римского-Корсакова)

Тэффи

Старик и старуха

Их было двое — старик и старуха.

Старый лев и полудохлая львица.

У льва был ревматизм, въевшийся, застарелый, настоящий стариковский, заполученный давно в гамбургском зверинце с холодным каменным полом. От этого ревматизма или от другой причины обе задние лапы его не шагали, как полагается каждому зверю, попарно, крест–накрест с передними, а волочились как попало, длинные, вывернутые, точно вывихнутые.

Львица любила сидеть тихо, слегка осклабив черногубую пасть, точно улыбаясь, как улыбаются богаделенские старушки перед благодетелями: жалко и жадно.

Оба прожили долгую жизнь, прожили покорные своим могучим законам: подымались на рассвете, тихо лежали в сонную зиму, любили друг друга весной, и каждый вечер, встав рядом, провожали глазами заходящее солнце, и в узко разрезанных зрачках их вспыхивали зарницы невиденных снов.

Днём перед решёткой их клетки толпились люди, смотрели, подымали своих детёнышей, чтобы те лучше видели. Львы волновались запахом этих теплых человеческих тел, но под старость привыкли к ним, не чувствовали их и жили на глазах у толпы своей скучной жизнью, спокойно и гордо.

Ежедневно около пяти часов вечера они начинали беспокоиться. Ждали мяса. Старый лев медленно подымался, вытягивался и, раздув ноздри, начинал кружиться по клетке.

Это он шёл на охоту. Львица, осклабив старушечий рот, следила за ним глазами. Ждала.

Брошенные им куски осклизлого лилового мяса они долго валяли по песку, волочили из угла в угол.

А потом долго дремали, изредка разрезывая вечернюю мглу узкой зелёной искрой зрачков.

В десять часов вечера начиналась мука.

Взвизгивала цепь и медленно подымала скрипучую дверь. Щёлкал бич.

И оба они, оба — старик и старуха — вздрагивали, ёжились плечами и не хотели вставать. Особенно жалко выходило это у старухи, у которой голова моталась из стороны в сторону на длинной голой шее.

Щёлкал бич.

Они вскакивали оба сразу и, толкаясь боками, выходили через узкую дверь в приставленный к ней ящик на колёсах. Ящик закрывали и везли.

На эстраду, где только что, фальшиво улыбаясь, показывала фальшивые зубы ожирело–жёлтая француженка и пела, выползали старые львы.

Впереди, волоча задние лапы, шёл старик, за ним, суетливо забегая сбоку, длинношеяя старуха.

Садились, поджав хвосты, как две старые кошки на порог чужой кухни, больные и облезлые.

Тревожно пахло духами фальшивой француженки, тревожно ныл тихими стонами оркестр, и тёплый человеческим теплом воздух был душен и тосклив.

А потом звякала узкая дверца и подходит он — зверь.

Его жирные вздрагивающие ноги туго обтянуты белым трико. Блестят лакированные голенища сапог, открыта короткая толстая шея, и блестят масляные красные веки.

Глаза его, тускло–напряженные, смотрят прямо и знают, чего хотят.

Старуха вытянула голую шею и тревожно замотала головой.

Зверь поднял украшенное цветной бумагой кольцо и щелкнул бичом. Старуха вся поджалась и поползла мимо.

— Не могу! — говорила её обвислая черногубая челюсть. — Не могу.

Зверь поднял железную вилку и ткнул старухе в пасть.

Тогда она вдруг присела и прыгнула.

Зверь подошёл к старику. Но старик давно уже не мог прыгать. Его роль была другая. Он должен был изображать неукротимого бешеного зверя, рычать, подымать лапы и скалить зубы.

Но он и этого не хотел. Он сидел тихий и печальный, и видно было, как дрожит у него кожа на спине, словно у старой собаки. Лицо его, почти человеческое, — лицо старого бюрократа пятидесятых годов — было печально и покорно. Две длинные морщины вдоль носа под глазами глубоки и влажны, точно он много плакал и слёз не вытер.

Зверь ткнул вилами в одну из этих морщин. Но старик повернулся и чуть подвинулся.

— Чего ты хочешь? Будь у меня зубы, я бы ощерился ради тебя, а так — что я могу?

Тогда зверь крепко сжал челюсти и, схватив стул, ударил льва в бок.

Кто–то ахнул внизу, в тусклой, душной толпе, и радостный молодой голос громко крикнул:

— Ой, смотрите, смотрите, сейчас его эти львы слопают!

И лев вскочил. Открыл пасть, пустую, черную, трупную.

— Сейчас он его растерзает! — ликовал голос.

Лев закачался и вдруг застонал короткими стонами. Заходили, вздуваясь и падая, сухие бока. Он кашлял. От натуги разъезжались разбитые задние лапы.

Было смешно и противно.

Кто–то засмеялся.

Старуха сидела вся поджавшись, старая облезлая кошка, и покорно мотала длинной голой шеей, и не смотрела на старика, точно знала давно всё, что будет.

А зверь поднял вилы и, хищно вздрагивая жирными ногами, подошёл к старику.