Logo  

© 2008—2021 «Nativitas.RU»

12plus

Патриархия.RU

Санкт-Петербургский церковный вестник

Радио Санкт-Петербургской митрополии «Град петров»

DoxoLogia—СлавоСловиЕ

Лига ВРЕМЯ

Храм Рождества Пресвятой Богородицы(при Санктпетербургской государственной консерватории
имени Николая Андреевича Римского-Корсакова)

Тэффи

Встречи

Эти встречи случаются не часто.

Но они не притягивают нашего внимания надолго. Тот, кто видел их, эти встречи, или услышал о них, большею частью улыбнётся и пройдет мимо.

Пройдет мимо, но все–таки улыбнётся. Потому что эманация1 от них всегда такая необычная, пронизанная каким–то нездешним светом, небывалая, и потому чудеснее и прекраснее взаимно человеческих душевных встреч. Я говорю о встрече человека с «малой» душой, с душой зверя.

Я имею в виду не истории о самоотверженной собачьей преданности или о чём–нибудь в этом роде. Это слишком известно, и не это было бы удивительным. Я хочу рассказать о тех странных для нас минутах, когда именно душа наша вдруг протянется лучами через тысячи наслоений, наложенных человеческим разумом и человеческой глупостью, протянется прямо к тёмной «малой» звериной душе, пробьётся любовью и найдёт эту душу как свою, понимающую и отвечающую.

И чудо это не в звере, потому что он же всегда, всей силой своего разумения готов на эту встречу. Чудо — в человеке.

Вот помню такую встречу.

Начало большевизма. Голый, ободранный, обмызганный Петербург.

Лязгая и звякая, тащится дребезжащий трамвай. На площадке — мы. Злобно прижатые друг к другу, стараемся выдвинуть локоть, чтобы соседу было больно, чтобы хоть немножко оттиснуть его, потому что дышать трудно — так сдавили нас со всех сторон. Злые, бледные лица, синие губы, прилипшие к вискам волосы, полузакрытые глаза.

Остановка. Никто не вылез. Напротив, кто–то уцепился за поручни, давит нас, вдавливается, еще и еще. И все хрипят и, злобно оскалив зубы, нажимают в ту сторону, откуда лезут.

— Не пускать!

Злоба соединила всех. Все вместе. Все давят, все ненавидят. Крик. Ага! Сорвался! И чего лезут?..

И вот дёрнулся трамвай, заскрежетал. Двинулись.

Развалившийся забор, развороченная мостовая. Скраю, у тротуара, лежит издохшая кляча. Живот раздулся, и от этого вытянутая шея кажется ещё худее и ещё длиннее. Мутные глаза заведены, а у самой морды лежит на талом снегу пучок сена.

Картина обычная. Так всегда — сначала бьют упавшую лошадь, а когда видят, что она не может подняться, суют ей к морде пучок сена. Последняя надежда: вдруг хватит сенца, да и встряхнётся.

Да. Обычная картина. Но, может быть, у этой клячи шея была худее обычного или мёртвые глаза особенно страдальчески подёрнулись плёнкой, только было в ней что–то незабываемо скорбное. Точно лошадь из сна Раскольникова. Такой формой облекается в кошмаре раздирающая душу жалость.

Обычная картина. Все только скользнули глазами. И вот высокий худой старик, с трудом выбравший затиснутую давкой руку снял шапку, пригнул голову — ветер шевельнул его серые прядистые, немытые волосы — и медленно, истово перекрестился.

Стоящий рядом ноздрястый красноармеец распялил рот и подмигнул, готовясь отпустить шуточку, но вдруг притих и смутился. Никто не улыбнулся. Строгие, осуждающие глаза. У всех. Все поняли. Все «увидели встречу».

Об этой истории, может быть, уже слышали… Это было во время войны.

Немецкий лётчик подстрелил французский аэроплан. Кружил над ним. Сейчас прикончит француза. Француз должен спрыгнуть с парашютом. Но он чего–то медлит. Странно. Каждая секунда дорога. Каждая секунда! Чего же он возится?

И вот видит немецкий лётчик, что француз взял парашют и прилаживает его к собаке. Собака была с ним на аэроплане.

Приладил, спустил собачку и только тогда живо схватил второй парашют и спрыгнул.

А немец? Что же он?

Немец сделал приветственный жест, отдал честь, повернул свой авион2 и скрылся.

Он не мог убить человека, который признал за зверем равное право на жизнь и уступил свою очередь.

Он не мог убить. Он «видел встречу».

Какое, должно быть, чудесное синее небо было в этот день! Какое светлое солнце!

Это был известный русский артист. Певец. Славный малый, добряк, кутила.

В Париже жилось ему туговато, мечтал об Америке, и наконец, мечта осуществилась. Он получил ангажемент3, подписал контракт, расплатился, уложился, попрощался и, значит, уехал.

Но вот прихожу я через несколько дней в знакомый дом и слышу, как будто из столовой доносится знакомый голос, голос этого самого певца, уехавшего в Америку.

— Как, разве он здесь?

— Здесь! — смеётся хозяйка. — Не уехал.

— Отчего?

— Говорит, что не мог, потому что его попугай заболел. Совсем дурень. Прямо анекдот.

— Попугай? Ничего не понимаю.

— А вот расспросите. Он вам расскажет Вот и делай после этого дела с русскими людьми!

Пошли в столовую. Действительно, сидит певец. Здоровается немножко смущённо.

— Правда, что вы из–за попугая не уехали? Ведь вы же нарушили контракт!

— Ну, что поделаешь? — смущённо отвечал певец. — Может быть, ещё как–нибудь наладится.

— Как же всё это произошло?

— «Как произошло, как произошло»... — обиженно передразнил певец. — Заболела птица. И как раз в ночь перед отъездом. Язык у нее заболел. Стонала всю ночь, прямо как человек. Подойду, а она на меня смотрит, ну прямо в душу, ну прямо жалуется и помощи просит Провозился с моим попкой всю ночь. Утром надо на пароход — а куда я его, больного, потащу? Да его, больного, и на пароход не пустят У них это строго. Ну вот я и остался. Теперь, слава Богу поправляется. Выходил его. Ведь он у меня восемнадцать лет.

— Чудак! — сказала хозяйка. — Ну оставили бы его у кого–нибудь.

Он посмотрел с укоризной:

— Это больного–то? Как вам не стыдно!

— Ну потом бы вам его привезли, — уже не так уверенно сказала хозяйка.

Он посмотрел на неё очень серьёзно и покачал головой:

— Нехорошо.

И все мы притихли. Нам что–то уже не было смешно.

А эта встреча двух душ произошла недавно. Одна душа принадлежала человеку.

Другая — кошке.

Человек был русский инженер. Николай Иторов.

Кошка — белая, пушистая, глаза янтарные. Звали кошку Лапушка.

Она инженеру Иторову была совсем чужая и даже малознакомая. Она была хозяйская кошка, а Иторов был жилец, и никакого отношения, и даже интереса, к ней не имел.

Если Лапушка залезала в его комнату, он громко говорил, повернув голову к двери:

— Уберите кошку!

Он даже не знал, что она — Лапушка.

К тому времени, которое предшествовало «встрече», инженер Иторов захворал. Захворал настолько, что трудно стало ходить на службу, трудно есть, трудно спать, вообще — трудно жить. Пришлось обратиться за помощью к доктору.

Доктор велел инженеру не утомляться, усиленно питаться, развлекаться, и вообще быть богатым, счастливым и здоровым. Но кроме того прописал лекарства.

Денег у инженера было очень мало, так что он попробовал сначала быть счастливым и здоровым без лекарств. Но дело не наладилось. Пришлось купить пилюли и капли. Купив пилюли и капли, пришлось сократиться в усиленном питании. А чтобы можно было снова заплатить доктору пришлось сократить пилюли и капли. Хвост вытащишь — нос завязнет.

Однако всё–таки, как он ни сердился, а наука восторжествовала, и он стал понемногу поправляться. Решил доктора не бросать и продолжать лечение.

Хозяйка его куда–то уехала. Порядок в доме наводила приходящая баба. Слышно было, как она била посуду и бранила кошку. Вероятно, чтобы жилец приписывал битье посуды не ей, приходящей бабе, а кошке. А жильцу, между прочим, было абсолютно безразлично, на чьей душе грех.

И вот раз вечером перед уходом зашла баба к жильцу и сказала:

— Надо лучше отнести кошку к ветеринару, пусть он её усыпит.

Иторов ничего сначала не понял:

— Усыпить? У кошки бессонница? Что за брехня!

Но баба объяснила:

— Кошка больна. Всё равно не выживет, чего даром мучится?

Иторов рассеянно сказал:

— Бедная кошка.

Слово «бедная» вызвало в его душе известный рефлекс, рефлекс лёгкой жалости. Он встал и пошел в кухню.

Там в углу на покрытом войлоком ящике лежала белая Лапушка.

Он нагнулся и погладил её.

Она приподняла голову, посмотрела ему прямо в глаза и тихо пискнула.

— Ну что, зверь, — сказал Иторов. — Надо будет лечиться, а то, сам понимаешь, помирать во цвете лет не стоит.

Завернул Лапушку в платок, понёс к ветеринару.

Лапушкины дела оказались совсем плохи. Но ещё не безнадежны. Нужно купить какие–то ампулы и давать ей по две в день.

— Возись тут с тобой, паршивая кошка! — ворчал инженер. — Самому жрать нечего.

Ампулы оказались серьёзные, по двадцать франков штука. Ветеринар оказался еще серьёзнее, взял за визит тридцать франков.

Иторов вздыхал и бранил кошку:

— Не воображай, однако, что это будет продолжаться. Тратиться на чужую паршивую кошку. Да ну тебя к чёрту!

Ампулы, однако, покупал и перенёс Лапушку в свою комнату, «чтобы не бегать ночью по холодному коридору».

Своё лечение и усиленное питание пока что отложил. На двоих не хватит. Но всё–таки наступил вечер, когда Лапушка вползла к нему на колени, и смотрела ему в глаза, и жаловалась тихими стонами.

И как раз в этот вечер забежала к нему милая дама, весёлая, принаряженная, и сказала, что ей дали два билета на Шаляпина, и звала его с собой.

— Не могу — мрачно отрезал он. — Не могу, и кончено.

— Так уж много работы? — погасшим голосом спросила милая дама.

— Вот именно, — сухо ответил он.

И в эту минуту он ненавидел милую даму за то, что очень хотел быть с нею, за то, что он идиот, и вместо того чтобы веселиться, должен нянчиться с издыхающей кошкой.

А Лапушка смотрела ему в глаза человеческими глазами и чего–то просила, и как будто мучилась, что не может объяснить.

— Ужасно всё это глупо, милая моя, — сердито говорил Иторов. — С чего ты взяла, что я могу тебя спасти? Я сделал всё, что мог. Я, наконец, сам болен и лежу без лекарств. Я не попрекаю тебя, но ведь ты всю душу из меня вымотала.

Лапушка слушала его, и вдруг вытянула лапу и положила ее ему на грудь. Точно заклинала в чём–то.

— Голубчик ты мой, — сказал Иторов. — Ну за что ты так мучаешься? Какие грехи должен ты, тёмный зверь, искупить? Наш разум человеческий привык все оценивать, отмеривать, обменивать. Ничего неоплаченного не понимает. А ты, зверь, ты не требуешь от Бога ответа, ты покорный. Если бы я был человеком верующим, я бы помолился за тебя, а я и этого не умею. И почему ты, умирая, пришёл ко мне, к чужому и злому? Что ты знал обо мне, кроме моей нелюбви и раздражения? Откуда ты, тёмный зверь, знал?

А тёмный зверь отвечал тихим стоном, отвечал глазами и больше всего отвечал лапой, положенной на сердце человека.

И когда тёмный зверь, в земном бытии белая кошка Лапушка, задёрнул глаза свои мутной плёнкой и, вздрогнув, затих, неверующий человек инженер Иторов нагнулся, поцеловал его в пушистый затылок и перекрестил истово и благоговейно, как человека, прижимая пальцы к белому лобику, к груди и к узким звериным плечам.

Примечания:

1 Эманация (позднелат. emanatio, от лат. emano — вытекать) — здесь: истечение, излучение творческой энергии.

2 Avion (франц.) — самолёт.

3 Ангажемент (франц. engagement — обязательство, наём) — приглашение артиста или труппы на известный срок для участия в спектаклях или концертах на определённых условиях.

Примечания *В. Г.